Литературные стили

Кажется, я обнаружил, в чём заключается ценность знания иностранных языков, коих я знаю ещё три, помимо своего родного. Она состоит в том, что за строками письменно выраженных мыслей-описаний – начинают посверкивать своими аспектами глубинные эмоции, понимаемые с ХОДУ (все люди-то одними и теми же эмоциями живут).

Это примерно так же, как знакомиться с архитектурой. Поначалу дух захватывает, а потом начинаешь видеть ОБЩЕЕ, присущее всем, без исключения. Ну или как с модой, от которой поначалу торчишь, а потом понимаешь, что две руки, две ноги, попа и спина, ну и голова тоже – вот, собственно, и всё, что можно ЗАКРЫТЬ.

И тогда пропадает всё очарование от изучения когда-то нового, заманчивого. Но это всё про письменность, конечно, потому что для устного ознакомления с языками требуется гораздо больше: не просто разум подключать с памятью, а ещё и артикуляцию с ушами (воспроизводить, что слышишь). И заманчивость ещё долго не пропадает, потому что устный язык развивается на порядок быстрее, иногда и не уследишь, да плюс ещё акценты всевозможные, переходики от языка к языку, в тупик ставящие.

А стили литературные, несмотря на разную лексику и грамматику, что удивительно – схожи между собой, будто нарисованы под «кальку». Иногда это дело, конечно, портят переводчики, привносящие «своё» в переводы, но делать это очень трудно, надо постараться, потому что стиль ведёт (за собой).

Если разбираться с этими стилями поглубже, чем просто как скопищем одинаковой для языка лексики и перебором вариантов употребления слов и фраз, то выявляется следующая картина: краткость – вовсе не сестра таланта, а обыкновенное ФОКУСИРОВАНИЕ (деталировка), привлечение внимания к основному, что хочет показать автор, ну и наоборот, длинноты – это не неспособность сказать ясно, а обыкновенное запудривание РАЗУМА для того, чтобы подключалось и эмоциональное сознание, которое вполне способно выявлять из вязи слов какие-то сугубо свои элементы. Второе – тоже авторский уклон, но необычайно своеобразный.

В стилях, как и во всём ином, есть широкий спектр: от самого узкого фокусирования до самого широкого обобщения. Но есть и наблюдаемая тенденция – как только происходит переход от деталировки к обобщениям, средств языка начинает ощутимо НЕ ХВАТАТЬ. Язык (или автор, что одно и то же в данном случае) начинает вибрировать от дефицита изображаемых эмоций, которые ну никак не передаются, и из-за этого прибегает к ПОВТОРАМ в обрамлении повторов. Что, в свою очередь, говорит о том, что язык – структура крайне бедная, языка языку всегда не хватает.

Устно это достаточно легко преодолевается интонациями, тембром, мимикой и прочими ужимками и подхрюкиваниями – возникает более интересная и насыщенная картинка, а вот в письменном виде – просто швах. Именно поэтому в устной речи гораздо МЕНЬШЕ узнаваемых стилей, более широк спектр уникальности, чем в письменной. И именно поэтому язык судорожно ищет недостающей синонимики, обращаясь к другим языкам (к их корням).

Языку (автору) кажется, что какой-то там эмоциональный нюанс ЛЕГЧЕ выражается через другой язык (через привлечение иных слов, с иными корнями). Хотя это, конечно, не так, поскольку происходит ровно НАОБОРОТ. Происходит сужение смысловых категорий родного языка, ведь часть смысла, присущего чему-то, ПЕРЕНОСИТСЯ на новое слово из другого языка. Люди это чувствуют (носители языка которые), как ВЫЩЕРБЛИВАНИЕ из родного языка «богатства» и передачу части этого во владение языку «чужому».

Этот парадокс недавно (исторически) был мастерски обыгран Черномырдиным: «Хотели, как лучше, а получилось – как всегда!» Где простое желание усилить эмоционально свою речь через употребление пока чуждой родному языку иностращинки МГНОВЕННО лишает части смысла близкого и родного слова со схожим значением. Но, что удивительно, данная пертурбация происходит в обратной связи с частотностью. Чем чаще употребление иностранщины, тем иностранщина, неведомым образом, превращается… превращается в продукт родной.

Далее происходит ещё более удивительная вещь: новое иностранное слово, введённое или вводимое в язык, сначала занимая в нём часть смысла присущего родному языку синонима, постепенно его ОСВОБОЖДАЕТ, слегка закукливаясь в какой-нибудь найденной нише, а то самое слово, «недостаток» эмоционального аспекта которого и было призвано добавить иностранное слово, РАСШИРЯЕТСЯ. Иногда целиком и полностью ВКЛЮЧАЯ бывшее иностранное слово в ареал своих многочисленных аспектов.

Я пробовал и неоднократно объяснить самому себе этот процесс, как самозащиту структуры языка от разрушения из-за «нападений» извне. Но меня всегда что-то тревожило в этом вопросе: ведь язык есть ничто без его носителей, а умное слово «структура» – такое обезличенное. А сейчас я понимаю примерно, КАК это происходит.

Приведу пример. Слово «метро». Явное иностранное. И, хотя узколобые специалисты-лингвисты поставили его в тот ряд иностранных слов, которые запрещено правилами склонять (применять свою русскую склонность к склонениям), в уме мы его нет-нет, да и склоним: ехать в метре, пользоваться метром, войти в метру и т. д. Схожая ситуация с «пальто», «кофе» и т. д. И это не остановить, между прочим – это «работает» совокупный защитный механизм людей, носителей русского языка, которые на другом уровне, не осознаваемом напрямую, ощущают ОПАСНОСТЬ обезличенности среднего рода в несклонении, опасность в стандартизации, которой и так хватает, и поэтому они ведут свою незаметную «борьбу» вот таким образом.

Ситуация, описанная выше на достаточно убогом примере, гораздо шире, чем кажется, сюда вплетаются и усилия граммар-наци (верные, и не безмозглые помощники горе-лингвистов, сделавших правила употребления), общая стандартная политика любого государства – и всему этому противостоит СТИХИЯ свободного языкового творчества, которому ПЛЕВАТЬ. Существует, конечно, некий баланс, связанный со стыдом «образованного» человека выдавать извне не по правилам, но в уме, про себя, могущего и порезвиться, и похулиганить на всякие разные темы, да всё против правил.

Есть также и общее понимание того, что стандарт, как ни крути, всё же необходим: без него возможно простое непонимание простых вопросов. И вот в этой точке – там, где сходится стандарт (освящённый правилами лингвистов) и свободное творчество людей-носителей языка и происходит РАЗВИТИЕ. В том числе и через стили: их обогащение, а в идеале – через создание абсолютно новых.

Второй момент, к сожалению, пессимистичный. Но его необходимо указать, чтобы притушить безбрежную наивность всяких НЖ в плане «всё будет хорошо», несмотря ни на что. Дело в том, что язык, любой, не может расширяться безконечно в плане содержащегося в нём «богатства». Уровень богатства напрямую зависит от массы носителей языка + их ментального уровня + возможности/вероятности его «хранить» в извлекаемых на понимание формах. Другими словами, для создания бОльшего богатства языка необходимо усилять в РАЗЫ, в десятки РАЗ все перечисленные выше характеристики.

В любом ином случае всё богатство есть КОНСТАНТА. Да и не может быть ничем иным. В языке может быть миллион слов (да и то… таких языков нет на свете, полмиллиона ещё туда-сюда, есть), а вот стопиццот миллиардов быть не может.

Именно поэтому в наших «будущих» жизнях произойдёт ЗАМЕНА убогеньких языков на прямую ТЕЛЕПАТИЮ (эмоций). При телепатии не нужна символика, не нужна память (хранение раз выраженной эмоции), а одно это освобождает огромный пласт возможностей выражать себя более СВОБОДНО по нюансам.

И литературные стили, присущие лишь языку, как инструменты-предтечи телепатии, кстати, тоже отомрут за ненадобностью. Ведь стили – это всего лишь изысканные, но тоже СТАНДАРТЫ языка.

Добавить комментарий