Что такое постмодерн?

Оговорюсь сразу, что постмодернистские толкователи утверждают, что описАть постмодерн толково невозможно. Прежде всего потому, что постмодерн отрицает значения слов, без привязки их к символам и смыслам, а вот с последними – ситуация крайне неоднозначная: достаточно сказать, что смыслы вообще сугубо уникальны, чуть ли не по смыслу на каждого индивидуума, а символов столько, что найдёшь по одному на каждый вздрог.

В такой «сложной» обстановке по дискурсу – что ни говори, всё будет без толку, либо сразу будет подвергаться многочисленной критике, а гранями до-осмысливания будут служить личные критерии облачности-безоблачности отдельной вникающий во всю эту муть души.

Тем не менее, поскольку понятие «постмодерн» плотно входит в наши жизни, можно ему дать приемлемое поле. Пусть даже и футбольное.

Имхо, основной целью нападок постмодернизма служат всевозможные традиции, которые надо брать расширительно: начиная от массовой безмозглости по заезженным поводам и заканчивая массовой же безмозглостью по поводам, выпадающим из «струи» заезженности, но чем-то их напоминающим. В данном случае постмодернизм критикует сам дискурс: отказ от переосмысления любой традиции и следование в русле оной «на автомате» и есть то, что отомрёт (достаточно скоро). А выполнять оразмеренные конструкты «мертвячины» в лучшем случае не есть гут, а в худшем случае – просто идиотизм.

Т. е. постмодернизм, на самом деле, крепко ЗОЛ.

Вторая цель постмодернизма (не декларируемая, а подразумеваемая) относится к понятию «спор» (столкновению различных мнений и попыткам выработать консенсус). В постмодерне, говорит постмодерн, споров вообще-то нет. А что есть? А лишь высказываемые мнения. Которые вздымаются ввысь, либо рушатся вниз. И это, собственно, всё. Потому что для постмодерна любое сведение к консенсусу относится к тому, что им же называется «казуальной сдачей позиций» – здесь важно понять, что никакой консенсус недостижим ни по какому поводу в принципе, потому что всегда остаются НАДКОНСЕНСУСНЫЕ тонкости, которые разрушают создаваемое. Поэтому, вместо того, чтобы уверовать в созданный консенсус (типа «раз и навсегда»), гораздо проще придать ему временной статус клоунады, про которую никто не говорит, как про клоунаду (некоторые даже понять не могут, а почему клоунада-то?), но которая по сути ничем иным, кроме как клоунадой, и не является.

Т. е. постмодерн циничен и холоден, как зеро.

Третьей чертой постмодерна, вытекающей из отрицания традиций (либо отрицания не попыток их переосмысления) и спорности споров, является индивидуализм. Не сбалансированный темпоральными общественными консенсусами, а бросающий им всем вызов. В этой связи постмодерн иногда выглядит достаточно мерзко, как ни за что, ни про что дающий больный щелбан дитёнку взрослый болван. С точки зрения болвана – это такая шутка. В чём-то полезная даже, ибо понятие «боль» доносится в виде опыта МГНОВЕННО.

С этой стороны нападок на постмодерн уже гораздо больше (дело в том, что отрицание не попыток переосмыслять традицию и не спорить – надо ещё понять, что это такое, а это не всем дано), индивидуализм оярлычить и заклеймить гораздо проще. Всё наглядно и пахнет, как говорится: бери и клейми, делов-то! Постмодерн знает об этом, но стойко презирает объединённую толпу, не шевелясь и не дёргаясь. Дело в том, что в той запредельно высокой сфере мышления, на которую претендует постмодерн – понятие «толпы» относится к «мертвечине», о которой лучше вообще никак.

Т. е. постмодерн не умеет любить.

Постмодерн не уважает ничего, даже силу. Не говоря уж о какой-то там «правде». Постмодерн не считает ни силу, ни правду действенными категориями бытия, потому что отказывает последним в онтологической проверке на вшивость (в этом, как ни странно, постмодерн прав: ведь нельзя сказать, что есть какая-то сила, которая всем силам сила, или есть какая-то правда, которая всем правдам правда!). Он считает категорией действия лишь МЫСЛЬ, да не любую, а максимально отстранённую от традиционной приверженности к спорам. И поясняет эту странность следующим образом: мысль приходит из ниоткуда и уходит в никуда, и она, мысль, самостоятельна в своём ВОЗНИКНОВЕНИИ и ИСЧЕЗНОВЕНИИ. Ну а раз так, то всё остальное касательно мыслей, как-то обсуждение её, обсасывание, анализ – всё есть безсмысленно. Чистота мысли в ней самой находится и ею самой и конструируется.

Т. е. постмодерн отрицает эмоции.

Постмодерн не строит планов и не созидает, у него нет об этом даже мельчайшей мысли. В этом его глубочайшее отличие от всех предыдущих течений. Предоставление бытию, представленными безчисленными индивидуумами, вершить историю так, как совокупно она и происходит (ими и вершится) – представляется постмодерном, как высшая точка возможного вознесения мысли, и одновременно принципом, обосновывающим сам постмодерн. В общем, всё сводится всё к той же мысли. Выигрышная, в этой связи, позиция самого постмодерна заключается в его всеядности всех категорий и всех аспектов, ибо они по-любому совокупно представляют собой цельность и единость, а тогда хрен ли париться-то, извлекая и извлекая частности?! Чисто для забавы, да, можно поиграться в разницы и даже крутнуть иногда колесо удачи, но важно понимать, что это ЗАБАВА, а вовсе не серьёз пресерьёзный, серьёзностью своей внушающий сморщивание бровей от напряжения.

Т. е. постмодерн безплоден в своей декларируемой нейтральности.

Брызги жизни, разноцветные, и иногда дурно пахнущие, оцениваются постмодерном безоценочно-ровно, как данность. Постмодерн не удивить ничем. Ну разве что постпостмодерном. Да и то, как сказать… Постмодерн не принимает сторон, потому что принятие сторон рассматривается, как слабость, а быть выше, в том числе и слабостей, есть невысказываемая слабость самого постмодерна. Если постмодерн признается в этом самому себе, то весь он рассыплется, как прах. Сказка про Кощея – уникальная в том плане, что предусмотрительно сделала намёк про реально существующий шуруп на каждую хитрозакрученную резьбу. Впрочем, постмодерн превосходно держит удар и по этому сказочному намёку: ведь он вовсе не претендует на всеохватность. Он вообще ни на что не претендует. Ибо на что может претендовать мысль, кроме как на появление и констатацию самой себя?

Т. е. постмодерн – не для всех, а для озабоченных мыслью лишь.

Почему постмодерн так неактивно активен и безсмысленно осмысляем иногда, да ещё и не всеми, а редкими? Потому что мысль сама по себе интересна – раз, и потому что мысль не говорит индивидууму о том, когда и как она появится – два. Сочетание неожиданности получения «подарка» в виде мысли и рассматривания оной в глубоком созерцании и лёгком недоумении – есть купол, из-под которого простираются во все стороны банальности нашего бытия. Все они видны как на ладошке. Созерцаемы в своём жизненном естестве. Это очень непрактично, с одной стороны, но мудрость почему-то всегда вознаграждается, поэтому как сказать… Кстати, о мудрости. Постмодерн отрицает и её, но при этом лукавит, разумеется, потому что знание о кощеевой игле гнетёт всех, а особенно тяжелит оно существование мудрецов.

При этом, при всём постмодерн негодующе живёт, выживает и безо всяких апчхи здравствует.

Постмодерн иногда делает прогнозы на будущее. Разумеется, он в нём себя видит прекрасно, а другое называет по-разному, но в основном скатываясь к «мертвечине», и указует на это постепенно омертвечивающееся указующим перстом. Поэтому некоторые люди видят в постмодерне полезное свойство современности – типа зеркала. Но сам постмодерн понимает, что он никакое не зеркало, а луч мысли, пронизающий всё, в том числе и эту стеклянную гладь с серебряной подстилкой. И именно силой этого луча постмодерн объясняет само себя: луч, состоящий из МЫСЛИ, или мыслей, да, может через какое-то время измениться, если изменятся мысли, но сама суть его при этом  останется прежней.

Т. е. постмодерн парадоксален, а тот, кто не умеет мыслить в том числе и парадоксами, тот не схватывает бытие в его самом общем содержании.

Постмодерн безумно гибок и пластичен, этого у него не отнять. Дело в том, что в безконечном потоке мыслей (если они есть, конечно!), индивидуум волен выхватывать то, что ему нравится и на это обращать внимание, оставляя остальные мысли либо другим, либо просто вечности. Выхваченное постмодерном никому не сообщается, потому что сообщиться и не может (большинство мыслей, увы, невыразимо средствами языка), но из-за спокойного отношения к таинствам и тайнам бытия самого, неведомым образом всё же становится известным и действенным.

Т. е. постмодерн радикален, как зов кукушки.

Постмодерн глубоко политизирован, но вызывающе аполитичен. От него не добьёшься чёткости и ясности, потому что неизрекаемую мысль крайне трудно выразить средствами коммуникации, но, чтобы это понять, требуется сопоставить смыслы – задача, нерешаемая средствами анализа и разума. В этом постмодерн силён, как никто другой. Грубое ощущение поэтому от постмодерна таково: «Все мозги разбил на части, все извилины заплёл…», но выводы почему-то не извлекаются, а остаются подвисшими в чёрной густоте не могущего быть высказанным. Поэтому-то в постмодерне так много обретается «художников». Их абсурдные стрелы-мысли так грустны… а кто, собственно, сказал, что будет шоколадно?

Вот такой он, постмодерн, язви его!


Notice: Undefined offset: 0 in /home/c/ca49392/public_html/wp-content/themes/elegantwp/functions.php on line 1121

Warning: Invalid argument supplied for foreach() in /home/c/ca49392/public_html/wp-content/themes/elegantwp/functions.php on line 1121

Добавить комментарий