Сюр

Я полюбил сюр в раннем ещё детстве. На улице Кавалькад был музей народного творчества, а вот там (вот уж не знаю, как Советская власть ЭТО допустила) выставлялось такое… В общем, меня поразила руко-нога из пожелтевшего гипса, перетекающие из одного в другое. В девять-то лет я, конечно, понимал, что так не бывает, но ведь завораживало же.

Вход в музей стоил пять копеек, заведовал им дядька с бородой (как я позже выяснил – художник, поставлявший в этот же музей скульптуры всякие, на то и жил, собственно), он же был кассиром и гидом, если кто спрашивал. Ещё там была женщина, уборщица, она курила тёртую махру в самокрутках, носила гимнастёрку ещё военного времени, выцветшую, уже соломенную, а на ней всегда висела медаль, боевая. То ли «За Будапешт», то ли «За Берлин», не помню уже.

В музее было три комнаты, каждая метров по 20, они шли кругом, в каждой комнате были двери, но никого туда не пускали, видимо, там была мастерская бородатого начальника, ну и его личное жильё, наверное. В комнатах, вдоль стен, были выставлены экспонаты. Главным был Дед Мороз, высеченный из цельного куска эбонита (я знал, что это такое, батя притащил с завода плитку эбонитовую, мать на ней лет 20 всякую пищу резала, крепка была плитка, как сталь). Я не знаю, кто его сделал, но, если взглянуть на него с одной стороны, то в голове возникал образ Бабы-Яги на метле между ног, а, если взглянуть с противоположной – то ясно был виден Дед с фаллосом, торчащим незаслуженно высоко.

Рядом висело панно-вышиванка с ушастым хлопцем, в глазах которого застыл ужас (куда там Монку!). Мне пацан этот нравился, потому что я сам однажды набрёл на близлежащем кладбище на тётку-ведьму: она на меня цыкнула (ходила там бутылки собирала), а я был ещё мелкий, испугался и убежал. Но вот ужас помню. Этого пацана я всегда трогал пальцем, когда приходил в музей, нажимал ему на нос.

Около окна стояло нечто, которое считалось музыкальным инструментом, коричневое и на ножках. Однажды я спросил у заведующего, мол, что это такое, он махнул рукой, говорит из Берлина привезли, ещё до революции, какой-то купец местный там это купил, привёз, а что это такое – никто и не знает. Ну вот долгие перипетии привели это нечто в музей. Теперь стоит, показывается всем. Ждёт, когда появится хотя бы один человек знает, что это такое. Так я понял, что немцы ещё тот народец, а ведь про дадаистов понятия не имел.

На окнах всегда стояли искусственные цветы из проволоки. Вот я честно не знаю, в каком селе их сделали и в Саратов привезли. Вот хоть убейте. Но поскольку проволока использовалась разноцветная, была даже синеватая такая, то цветы выглядели… крайне сюрно, артхаусно и абстрактно. Трогать их было нельзя, потому что… а хрен их знает, почему.

Картины музея были в основном лубковые, а ля наш народ весёлый, на гармошке любит играть и цветные сарафаны в танцах вздымать. Меня очень прикалывали эти художества, в уголках авторы не забывали написать свои полные имена. Фамилия одного из них была то ли Худойбергенов, то ли Худыйзасранов, нечётко – я всё удивлялся, и этот что ли русский человек?

Одна комната была заполнена немного скульптурами начальника музея, они были все какие-то фартовые, с намёком на хулиганство. Лепил он их из глины, а затем красил чем-то. Я так понял, краску он брал сильную, масляную, чтобы уж на века. Но с течением времени она всё же осыпалась, и забавное естество этих фигурок выходил наружу. К примеру, у фигуристки, в белой как бы юбчонке и белой же кофточке, которая как бы вздымалась, потому что фигурка как бы крутилась на льду, делая финт, острые кончики грудей были коричнево-серыми – сексуальность от этого просто ошеломляла. Даже нас, детей, а что говорить о взрослых, которые изредка заходили.

Одна фигурка запечатлела Кудеяра-разбойника (так гласила надпись внизу). Вместо фигуры, лица, рук, ног, вообще всего тела – была одна борода. Вернее, конечно, всё остальное тоже было, но борода была самой видной, самой мощной и её не красили ничем. В итоге получился сюрный монстр, напоминающий издалека волну. Я иногда смотрел на него и думал, да какой нахрен тут Кудеяр, я сам так могу слепить – кстати после этого я начал присматриваться к профессии художника любого жанра, как к вполне подходящему ремеслу: если ЭТИ так могут лепить и ЭТО считается художественным произведением, то и я так могу. Причём запросто.

Разумеется, была и классика – девушка с веслом. Сам бородач её не очень любил видно, потому что трусики на ней постоянно красил в ярко-фиолетовый цвет, а в СССР фиолетовой краски масляной сроду не бывало, значит он тщательно разводил разные сорта, чтобы добиться правильного колора. И да, были две картины, которые можно было смело отнести к «нормальным» натюрмортам. Правда, на одной был изображён стол с ощипанным гусём, разодранной какой-то курицей, парой мелких птичек (перепела, наверно), и кучей зелени, а на другой – обыкновенные полевые цветы, какие-то высохшие. Всё это несло в себе вязкое ощущение запредельного идиотизма. Даже будучи сосунком, сведущим лишь в изысканных картинках к сказкам, я ощущал это гниловатое непотребство.

Но меня всё же тянуло в этом музейчик постоянно. Не знаю, почему. Кстати, там иногда появлялись новые «произведения», а некоторые старые – исчезали. Я однажды спросил у тётки-уборщицы, а где скульптура парохода на Волге (была и такая), та выругалась, сказала, что ненароком её толкнула, а та взяла и разбилась (гипс же). Бородатый же не захотел новую делать, так место пароходное пустым и осталось. А затем и столик под пароход исчез.

За детство я побывал там безсчётное количество раз, но, когда мне стукнуло лет 12-13, походы туда прекратились. Интересовать стали больше другие предметы, девчонки, к примеру, а «искусство» на выселках, в задрипанном зданьице – как-то вот перестали. Но перед самой армией я туда всё же заглянул, будучи слегка в подпитии.

Всё было, как я помнил, только тётка-уборщица стала уже еле ходящей бабкой, а бородач куда-то запропастился, вместо него сидела молоденькая девчушка: я с ней разговорился, оказалось, что это дочка начальника, приехала на побывку с Сызрани. Звали её, прости Господи, Матрёна. Когда она произнесла это слово и пытливо взглянула мне в глаза (так, наверно, она проверяла реакцию молодых людей на сей анахронизм, и делала свои какие-то выводы), я икнул, обдав её водочным духом с селёдкой, и она поёжилась. Да и была она не слишком симпатичной, надо сказать. В общем, дал я ей пять копеек, зашёл в знакомый до боли музей сюрных муз.

Меня встретила та же лёгкая затхлость, тот же скрип половиц, те же скульптуры и скульптурки с намёками и выкрутасами, хлопец по-прежнему трещал ушами, в глазах его застыли капли влаги, я потрогал его нос по привычке и почувствовал, что ткань уже подгнивает, скоро можно будет пальцем её проткнуть. Фигуристочка так же заманчиво заманивала крошечными сосками, Кудеяр-борода огрузнел и поскучнел, натюрморты шептали обычную скуку.

Но была и новая скульптура: девчонка в платьишке – в одной руке ведро, в другой, слегка поднятой вверх, на ладошке сидела птичка-невеличка. Фигура была не раскрашена в обычной манере бородача, и сделана не из гипса, а из чего-то другого, я подошёл поближе и обомлел – чистый мрамор. Когда я пригляделся, то увидел знакомые черты, батюшки, да это же Матрёна! Ну и восхитился, конечно, потому общее ощущение сюра от этого музеишки мгновенно исчезло, а фигура девчонки стала вызывающим феноменом, будто бы освещающим всё пространство. Походил я кругом, поцокал язычком, вышел и к модели, сидевшей у входа.

Она вопросительно взглянула на меня, будто бы знала, что все посетители обязательно обращают внимание на сходство мраморной девчонки с оригиналом. Я же сказал ей, что ухожу в армию на днях, передавай привет бате, я его помню и ценю. Матрёна кивнула, но продолжала вопросительно смотреть на меня. Я сказал ей, что она – очень красивая. И ушёл.

Музей этот закрыли где-то в роковых 90-х гг прошлого века, видимо, держать на балансе города это, с позволения сказать, заведение «культуры» оказалось убыточным, или не до него было. Но я его нет-нет, да вспоминаю, особенно, когда встречаю сюрреалистов в кино, театрах, на живописи и вообще в меланхолических перформансах там-сям.

А недавно так вообще утвердился в мысли о том, что не будь этого музея у меня в детстве, не испытай я культурного шока где-то в девятилетнем возрасте, я бы, как и многие люди, не понимал был ни хрена ни в абстракционизме, ни в его различных течениях, вообще бы думал о людях, рисующих, поющих или изображающих чёрт знает что, как о звенящих дурью брандахлыстах. Но я их понимаю, блин. Очень хорошо понимаю.

А Матрёну я видел ещё раз, лет через 10-15, когда заехал как-то на малую родину, на побывку. Я ехал на своей машины, остановился на светофоре где-то, рядом остановился трамвай. Так вот она была водителем трамвая, с длинной косой, с заплетёной в ней красной лентой. Чистый сюр!

Добавить комментарий