Вопрос-ответ

Когда мне примерно стукнуло 15 лет – ситуация в моей семье изменилась. Вместо того, чтобы мне задавать вопросы старшим, старшие стали задавать вопросы мне. Кстати, не только старшие, но и младшие, а также ровесники. Дело в том, что как-то так оказалось, что в процессах общения выяснялось, что у меня на любую проблему есть какой-то свой особенный взгляд, который вызывал естественный интерес у окружающих: а что за этим стоит? Ну и народ спрашивал. А я – отвечал.

Сами темы я уже за давностью лет и не упомню, но все они обычно касались не профессиональных, а тех, что «стоят» рядом со знаниями. К примеру, разборы полётов по физическому облику мiра, я всегда был склонен останавливать ремаркой о том, а что такое электричество. Ну молодые люди ведь не только друг друга обсуждают, они часто думают и о более глобальных вопросах.

Когда я поступил в техникум после окончания 8-ми классов специальной английской школы, то там новые мои товарищи достаточно быстро выяснили, к кому именно обращаться по сложным вопросам бытия. Угу, ко мне. И это при том, что никаких ответов по существу и по конкретике я вовсе не давал, предпочитая расширять спектры вопросов до небывалой ширины, чтобы мой собеседник видел за своим малым – нечто большее. Ну, ребята поэтому стали считать меня слегка полоумным, не от мiра сего. Что – логично. Их ровесник, а говорит претуманнейше.

Такая же хрень приключилась в армии, только с вопросами разными ко мне стали обращаться не только мои ровесники-сослуживцы-солдатики и сержантики, а и офицеры. Редко, конечно, потому что в армии нет вопросов, а есть команды обычно. Но и не очень, потому моё имя употреблялось офицерами чаще, чем какое-то другое. Особенно после того, как мне предоставили (как самому «умному», который задаёт вопросы, на которые трудно ответить) провести политзанятие. Я его провёл, наш «политрук», которого я поддевал, когда он вёл занятия, сидел рядом. Вижу – он банально прихТБМел.

А что такого особенного я поведал-то? Да очень простую вещь, что в странах НАТО тоже живут люди семьями, у них есть свои дети, и они тоже хотят своим детям счастья. Как и в странах Варшавского договора, как и в Африке, и даже, какой-нибудь Полинезии. На вопрос: ну а кто же хочет войны-то, при том, что НАТО и Варшавский блок (люди в них) войны не хотят, я ответил просто – а никто, просто люди живут представлениями о других, как злых, а о себе – как добрых. Ну и готовятся, как могут, к неприятной встрече со злыми. Ведь мы же тут все как один добрые?

Политрук после занятий вывел меня из класса в коридор нашей казармы, отвёл к окну и сказал, тебя одновременно можно расстрелять, выгнать из армии, поставить командовать чем-нибудь, дать в лоб, расцеловать, молиться тебе и тебя же гнать поганой метлой (дословно не помню, но примерно так). А что я ему мог ответить? Ну я пробурчал, что я ж – не облако, растаять вдали не могу.

В институте, куда я поступил через год после прихода из армии, преподавательницы всех возрастов от общения со мной млели, блин. Происходило это примерно так – раз в месяц там или даже реже я встречал их долгий взгляд, задумчивый, нет, не с сексуальным подтекстом, а совершенно ИНОЙ, обалдевший такой. Однажды я не выдержал такого взгляда от преподавательницы немецкого, годящейся мне по возрасту в мамы, и сказал ей, нет, ну что вы, я вовсе не ангел. Она рассмеялась и погладила меня по голове. Потом перестала смеяться, спросила, может ты – чёрт?

В славной стране Эфиопии, где я служил военным переводчиком после института, я честно ждал НЛО. Все два года. Не прилетали. Везде летали, где меня нет, а ко мне не прилетели. И я на них обиделся, потому что мой зов к ним был очень сильный.

В семье, дети, достигая лет примерно 11-12-ти, начинали любить раз в неделю задавать мне вопросы на кухне, где я покуривал у форточки. Вопросы были удивительно разнообразные, включая сексуальные. Я ж их ни в чём не ограничивал, только посуду заставлял мыть за собой. Такой вот бзик. Разумеется, дочери кое в чём предпочитали обращаться к матери, а не ко мне. Но общие вопросы мы обсуждали совместно. Я сразу дал им понять, что если я люблю их маму, а мама любит меня – то это и есть хорошо для нас двоих, для вас, дети – тоже неплохо, ну и чутка, наверно, хорошо и для Вселенной. Вот, собственно, и весь секис со всеми его извращениями.

Ещё их вопросы касались денег: откуда они берутся в семье, что для их появления я делаю, на что тратятся. Когда эти плёвые вопросы были разобраны за пару минут, то мы окунулись поглубже: откуда вообще взялись деньги, какая зараза их придумала, почему есть разные деньги и т. д.

С деньгами мы перешли на ежесубботнее общение по вечерам, пошагово. Я объяснил детям, что так устроено в мiре всё: всё ПЛОДИТСЯ. Включая деньги. Которые тоже плодятся, но уже усилиями человеков. И обижаться при этом на злые силы не надо, потому что скоро, когда подрастёте, вы сами увидите, что деньги можно плодить не только трудом, но и умением. Вернее, так: не только трудом и умением, но и неистребимой тягой к игре, в которой главную роль играет воображение и творчество по свободной воле: что хочу – то и ворочу. Представляете, как горели глаза детей после этих произнесённых слов?!

Но дети оказались мудрее меня: вопрос о деньгах, как только он перешёл в плоскость бытия нашего, больше их не интересовал. Буквально за три субботы мы прошли всё о деньгах, и вопросы о них больше НИКОГДА не вскакивали. Вообще.

Гораздо больше их интересовали другие вопросы, к примеру, что такое «дружба». Ну, дружба – это любовь в лёгкой форме: ещё не болезнь, но уже и не нормальная температура. При дружбе идут такие же искры, как и при сильной влюблённости. Только эти всполохи не страшны, не обжигают до поры до времени.

Ещё интересный вопросец: вообще жить тяжело? Даже я смешался, а уж на что ерепенился, что могу хоть что прокомментировать. Но подумал и сказал, нет, быть вообще-то легко, а вот думать о лёгкости бытия – нелегко, потому что думы вызывают тяжесть.

В общем, с общими философскими вопросами заканчивалось, когда детям наступало по 13 лет, после чего они предполагали, что уже всё знают, поэтому любые мои провокации на то, чтобы они ещё что-нибудь у меня спросили, чтобы я, как павлин, мог распустить интеллектуальный хвост, заканчивались одинаково: потом, потом, у меня другие дела есть. Жена это заметила и «заместила» их: начала сама задавать мне вопросы.

Ну, потом дети выросли, переженились, замуж повыходили, поразъехались, а жена моя нет-нет, да и спрашивает что-нибудь заковыристое. Где-то раз в неделю, раз в месяц. Обычно это касается наполнения какими-то событиями её способности созерцать, когда образы окончательно перемешиваются между собой, и ей требуется прояснение. Я удовольствием потрошу эти образы, расставляю их по полочкам.

Иногда вспоминаю себя, юного, в том возрасте, когда волновали меня ещё некоторые вопросы. И с грустью понимаю, что вопросов я задавал МАЛО. Вокруг меня было ОЧЕНЬ много людей, которые могли бы ответить мне, тогда ещё, на МИЛЛИОНЫ вопросов самого разного характера. Ну, родители, знакомые их, вся родня моя, включая дедов и бабок, товарищей по школе, по институту, по армиям, по работам и т. д. и т. п. Но я помалкивал, потому что чаще обращался к книгам, а там случались россыпи ответов – только глотай! Сейчас жалею, конечно.

После 40 лет примерно, я начал замечать за окружающими людьми, что они очень хотели бы выговориться: им не хватало ВОПРОСОВ, задаваемых им. Поэтому чаще всего они самостоятельно отвечали мне на то, о чём отвечать я их вовсе не просил: т. е. они разговаривали практически сами с собой. Получались забавные такие диалоги по форме, монологи – по существу. Когда однажды я познакомился с парой, которая постоянно говорила, рассказывая о своей жизни ВСЁ, я понял: иногда я не хочу никаких ни вопросов, ни ответов, я хочу смотреть на закат.

Идеальным вариантом, кстати, вышла… чужбина. Где налёта русскости, без излишеств постоянного гундежа в ухо русскости же, НЕТ. Есть лишь возможность включить русскость, если хочу, и выключить её – если желается поваляться. В некоторые годы бытия – это очень удобно. Шум в ушах перестаёт быть шумом, а становится благодатным… ожиданием. Ну а как наожидается, так можно и снова в шум окунуться.

После 50 я стал понимать, что некоторые знания дают столько печали, что хоть плачь каждый день по чашке. К примеру, знание о том, что вера крепит знания по векторам и направлениям, выросло до понимания того, что всякий внутренний источник веры не может быть определён лично тобой, потому что он надмiрен и планов. Ну так запланировано. Ну и ещё, что всякий источник веры у каждого человека – строго индивидуален, отсюда – маразматичность споров обо всём между людьми, они все сводятся лишь к одному и тому же: к пониманию невозможности найти узкий консенсус.

По консенсусу широкому вообще смешно получается: люди склонны консенсусироваться лишь тогда, когда вера позволяет соотносить знания с далёкими, едва ощущаемыми областями, за которыми ничего уже не видно. К примеру, по вопросу о Родине консенсус наблюдается, но логика прямо-таки заставляет спросить о границах Родины – и тут оказывается, что с этим сильные напряги (границы Родины нашей меняются с течением времени). Выходит, что у Родины границ НЕТ? Или есть, но всегда разные? И, если всегда разные, то, что мы все имеем в виду под «Родиной»-то? Снова печаль, снова незадача какая-то…

Приближаются 60 и выше, что день грядущий мне готовит?

Добавить комментарий