Толстушки и худышки

Как-то так получилось по жизни, что я люблю женщин нормальных пропорций, стройных и красивых, но было у меня в жизни два друга, в разные годы, которые отличались противоположными вкусами в этом плане, причём, тотального такого образца. Иными словами, первый любил худышек, а второй – толстушек, и оба доходили в своих предпочтениях до безпредела, чему я был личный свидетель.

Худышки

Первый, Сашка, любитель худышек, обнаружил в себе эту «страсть» (или склонность, или предпочтение) после первой женитьбы на совершенно нормальной девчонке, которая родила ему дочь, ну а потом они развелись, хорошо, что без скандалов. И Сашку почему-то занесло после этого в дебри неведомых ему до этих пор приключений: он возлюбил страшно худых, вот которые прямо костьми на ходу греметь могут. Особым шиком для него стало ещё то, чтобы дама была и полностью лысой, чисто выбритой, а таких в те годы было днём с огнём не сыскать на всю Москву, поэтому для меня загадка до сих пор, а где же он их брал.

Я обнаружил эту, с моей точки зрения, не очень здоровую «страсть» к определённому женскому типу случайно, придя к нему в гости и застав там обыкновенную бабу-ягу, которая ещё просто молодая, ну и очень тому изумился. Девушка явно не страдала от анорексии, потому что лопала с нами картошку с мясом и лихо опрокидывала в себя рюмки с водочкой, но вот поди ж ты, как оно бывает. Потом его дама сердца ушла домой, а я вопросительно взглянул на друга. Тот осклабился, выдохнул перегаром и ответствовал мне, что его сексуальные вкусы претерпели революцию, парадигма бытия сместилась на новые высоты, и обнаружил он это достаточно случайно. Мол, так бывает.

Ну я промолчал, но было удивительно. Дальше – больше, хотя о вкусах и не спорят: с течением времени, где-то за год или два, он отрастил себе офисное пузцо (работая была сплошная сидячая), отъел, извините, харю в два раза ширше, чем было, а его девицы стали (их тех, что я встречал) напоминать просто ходячие скелеты, а сам он довольно остроумно стал их называть «погремушками». Почему «погремушки» догадаться было несложно, костьми своими эти девицы гремели даже при ходьбе, а уж что творилось в прыгучей постели с Сашкой я мог себе представить лишь как танец скелета на куске сала.

Всем своим девицам Сашка, спустя какое-то время, предлагал ещё и обриться налысо, поднимая брови вверх и поигрывая опасной бритвой, мол, сам всё сделаю, от чего половина из них, оскорбившись, немедленно исчезала, а вот вторая находила в этом какой особый шик. Надо сказать решительно оставшихся с Сашкой хватало лишь на первый эксперимент, далее они обрастали и ходили уже такими… пацанками, с очень короткой стрижкой. Что, кстати, для худеньких очень даже ничего получалось. Но Сашка уже недовольно жмурился и иногда потачивал на кожаном ремне своё лезвие. Так, с намёком.

Одна девица, по степени худобы её можно было приравнять к узникам Маутхаузена, т. е. даже груди впалые, а вместо попы два торчащих мосла, живот прилипал к хребту, отличалась беззастенчивостью совершенной, могла выбежать из ванны голой, спокойно придти к нам на кухню, где мы с Сашкой священнодействовали над бутылкой, что-то там взять и спокойно же уйти. Сашка был в этом плане без комплексов, ему было не жалко, что зрелище, если это зрелище, кому-то попадалось на глаза, кроме него. Там вообще ничего не было женского, ну ни грана, поэтому ну чего париться-то? Я же просто закрывал глаза, потому что боялся, что в меня больше ничего не войдёт из пищи.

Так и шли постепенно годы, мы виделись реже, всё дела какие-то сумбурные, требующие расходов времени, но однажды я узнал, что Сашка женился второй раз, как-то вот без свадьбы, а втихаря как-то. Ну и однажды посетил его, по старой привычке, да и с новой женой познакомиться заодно. Это был всё тот же типаж, но в очках и без обритости головы, единственное, что в ней сверхестественно выпячивало – это были огромные зубы, белые, даже красивые, но как бы вобравшие в себя соки тела, потому что она весила килограмм двадцать от силы. Сашка даже показывал, что он легко может поднять её одной рукой.

Но и с ней у него задалось не очень долго, она лишь родила ему дочку, но, устав от пьянства, ушла. Сашка же снова ударился в своё обычное безрыбье. Стал ещё толще, ещё неповоротливее, появилась одышка. Постепенно, с возрастом, переходил в разряд «непутёвых» мужиков таких, но сексуальная его жизнь по-прежнему била ключом, по слухам, мы стали видиться гораздо реже. Спустя несколько лет я удивлением узнал, что он вроде как женился уже в третий раз, и на свет уже появился сын, третий его ребёнок, но и третья жена, заполучив лелеемое, ребёночка, тоже ушла. Я уже не видел его женщин, ни одной, хотя и был уверен, что они всё того же злостного антианекдотного типа (помните же, что 90% мужчин любят полных женщин, а оставшиеся 10% – очень полных?).

У Сашки же разыгрался сахарный диабет, что, учитывая его сидячий образ жизни, любовь к жареных пельменям и чистой водочке, немудрено. Но он плевать хотел на все болезни на свете, продолжал свой светлый и незамутнённый образ жизни записного алкаша, держал знамя крепко и сделал-таки после 50 с хвостиком своего четвёртого отпрыска, снова сына. Уже без официальных уз, но сценарий был всё тот же: женщина родила, пожила с ним какое-то время, да и свалила, кому он такой нужен, пьяница. Я узнал это лишь от знакомых, потому что к тому времени уже очень далеко уехал из Москвы.

Он умер от ковида, к сожалению. А может и не от ковида, а от сахарного диабета. А может и от сожранной водкой печени. Не знаю толком. Итого: он оставил после себя 4 новых души в мiре, его старшая дочь уже взрослая, даже успела ему показать его внука, а всех остальных он ни разу не видел во взрослении, женщины отказывали ему во встречах с детьми. А сам он особо и не стремился к этому. Вот такая безалаберная жизнь.

Толстушки

Второй мой друг был любителем кустодиево-рубенсовских форм, и даже чутка пообъёмнее. «Чутка» распределялось по Вселенной до безконечности, разумеется. Но по молодости это не было особенно заметно: так, все девчонки у него были крепенькие такие, но ещё не проявленные. Когда же он видел избыток мяса в женщине, то мелко-мелко моргал так, странно было смотреть на него. Непонятно было совершенно, о чём он думает в это время.

Женился же он полностью обточив свой вкус на малолетках и выяснив все до донышка предпочтения. Когда я увидел его жену в первый раз, я не сразу понял, где он её нашёл в городе-то, потому что это была ядрёная матрёна, выросшая среди сена с коровками, с вечно мокрыми сосками, пропитывавшими любую ткань, молоко из неё текло от избытка немеряного здоровья постоянно, и такими формами, что любой художник бы обзавидовался и немедленно захотел её в натурщицы. Другими словами, это была как две Венеры в одном теле. Нет, три.

Поскольку я превосходно уже знал любителя худышек, мне было крайне забавно и любопытно наблюдать за происходящим со вторым другом, ну на антифазе т. с. Вот же, блин, «свезло» им обоим: каждый выбирал себе МЕЧТУ, каждый реализовывал её по-своему, несмотря ни на что.

Его Венера начала рожать ему отпрысков одного за одним, по-моему трёх или четырёх лет за пять-шесть, в какой-то момент времени я потерял счёт, а он был так обременён заботами, что даже забывал известить меня об очередном наследнике или наследнице. Ну и наши пути как-то, по семейным ли делам или просто по жизни, спустя какое-то спешащее время разошлись. Я его не видел лет 10 или 15, наверно. Когда же мы однажды встретились/пересеклись где-то (вышло случайно), то я увидел перед собой совершенно другую картину. Оказывается, с Венерой он расстался, ишача с тех пор по алиментам на нескольких работах, как проклятый, Венера его к себе не допускала, детей любить не позволяла, да и вообще оказалась вовсе не той тушкой-хохотушкой, соблазнившей его когда-то на поход в ЗАГС, ну и он начал медленно, но верно опускаться в то дно, где постоянно маячила бутылка.

Я это выяснил практически сразу же, когда за встречу решено было спрыснуть, а в его глазах загорелся нездоровый огнь желания человека, ставшего на путь алкоголизма. Но ничего не сказал, решив сначала выяснить, что же там произошло-то, вроде так прекрасно всё начиналось, аж жалко. Ну и за бутылкой, второй выяснили, что после рождения первого ребёнка его Венера… начала худеть. Я удивлённо воззрился на него, спросив, а разве женщины в принципе могут худеть, ну, если их только вообще не кормить, конечно? Он ответил, да, вот, как видишь, ещё как могут. Я говорю, а что она, специально какие-то меры принимала, ну, диеты там, фитнес, прочие дела, а он – нет, лопала сколько и раньше. Но что-то вот произошло. Ну а дальше что, спросил я. А дальше, он усмехнулся криво так, произошло то, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

К рождению последнего ребёнка она стала практически «нормальной»: 60 на 90, так кажется, это называют. Но это был тихий ужас какой-то, потому что её кожа начала висеть на ней, как мешок. Везде. Смотреть на это было не очень приятно, а уж трогать – и подавно. Я встряхнул головой, вспомнив её былой объём, но честно сказал, что даже представить себе не могу, что так бывает. Не-е, говорю, ты чего-то придумываешь, ну так не бывает. Он промолчал, мол, хочешь не верь, мне-то какое дело. Я говорю, ну а ты как? Он говорит, ну а что я, мне ж баба нужна, желательно в обильных телесах, ну, вкус такой, а не мешок с костями, да и остервозилась она как-то не по-детски. Видимо, чувствовала, что перестала быть для меня больше привлекательной. В общем, разбежались мы. Детей она мне не отдала, потому что я уже стал за воротник закладывать, не знаю, почему так…

Я ему говорю, ну а ты видишь её хоть иногда? Он говорит, ну вижу временами. Но ты её не узнаешь, если встретишь. Это – совершенно другой человек. И то, как она ходит, как выглядит, как утянута во что-то, да так, что просто-таки стройна. Ну я-то знаю, как на самом деле, хотя, может с течением времени, кожа тоже должна как-то стянуться, что ли. В общем, не знаю я, чего пристал. Я с ней уже давно не общаюсь, не видимся даже.

Ну расстались мы, поговорив. А спустя несколько лет, в метро, я почувствовал, что меня тянет кто-то за рукав. Я обернулся, смотрю стоит незнакомая женщина, смотрит на меня: «Что, не узнаёшь, что ли?» Я говорю, извините, нет. Она усмехнулась, говорит, а меня никто не узнаёт больше. Я внимательно вгляделся в её лицо, но даже капельки сомнения не возникло, что я эту женщину никогда не видел, даже мельком, даже вот никак, хотя память мне не отшибло ещё от прожитых лет. Ну и назвалась, конечно. Я аж ахнул. Нет, говорю, так не бывает, вы, сударыня, совершенно другой человек и просто меня дурите зачем-то. И вообще, извините, мне нужно по своим делам идти. Ну и пошёл.

Затем не выдержал, оглянулся, смотрю, она стоит и смотрит на меня, в спину, затем перевела взгляд мне в глаза, выдернула из юбки блузку, захватила внутри в горсть что-то, вытащила это и помахала мне этим. Что-то типа блина. Затем заправилась, развернулась и пошла в другую сторону.

Добавить комментарий